Thorn; Фальсификационизм К. Поппера

Постпозитивизм является интел­лектуальным и духовным преемником философской традиции позити­визма, вырастает из поставленных им проблем. Доказательством и демонстрацией этой преемственности служат работы одного из наиболее влиятельных современных западных философов Карла Раймунда Поппера.

К. Поппер начинал свою профессиональную деятельность в Вен­ском университете в период формирования Венского кружка. И хотя формально Поппер не было членом этого союза и всегда за­нимал по отношению к позитивизму критическую позицию, тесное творческое общение с такими его видными представителями, как В.Крафт, Г. Фейгль, Р. Карнап оказало определенное воздействие на его творчество. Историческая связь с логическим позитивиз­мом наложила отпечаток, в первую очередь, на выбор исходных проблем. Например, проблема демаркации науки и метафизики ре­шается К. Поппером в той же форме, в какой она характерна для логического позитивизма. С логическим позитивизмом его концепцию объединя­ет и принятие эмпиризма в методологии. Действительно, одной из центральных отправных задач, которую решал Поппер, была задача эмпирического обоснования научного знания.

Тезисэмпиризма включал в себя три допущения: 1) возможность жестко­го различения фактического и теоретического знания; 2) существование надежных способов получения фактических данных; 3) существование методов, позволяющих получать теоретические положения на основе результатов опыта и эксперимента. Последнее следует из признания исключительной роли индукции.

Эмпиризм и ин­дуктивизм всегда были тесно связаны: именно индуктивизм, ин­дуктивная логика были основой рождающегося эмпиризма. Однако уже вскоре после своего появления индуктивизм обнаружил свои слабые стороны. Критика индуктивизма предполагала, во-первых, логическую критику метода индукции и, во-вторых, обоснование недостаточности индуктивных способов рассуждения для реальной научной практики.

Критика индуктивизма является отправным пунктом исследова­ния Поппера. Продолжая обе названные линии критики принципа индукции, Поппер отказывает ему в статусе логической основы метода опытных наук.

Прежде всего, он руководствовался некоторыми логическими соображениями. Логические позитивисты заботились о верификации утверждений науки, т. е. об их обосновании с помощью эмпирических данных. Они считали, что такого обоснования можно достигнуть или с помощью вывода утверждений науки из эмпирических предложений, или посредством их индуктивного обоснования. Однако это оказалось невозможным. Ни одно общее предложение нельзя вполне обосновать с помощью частных предложений. Частные предложения могут лишь опровергнуть его. Например, для верификации общего предложения «Все деревья теряют листву зимой» нам нужно осмотреть миллиарды деревьев, в то время как опровергается это предложение всего лишь одним примером дерева, сохранившего листву среди зимы.



Индуктивный метод долгое время считали важнейшим, а иногда и единственным методом научного познания. Согласно индуктивистской методологии, научное познание начинается с наблюдений и констатации фактов. После того, как факты установлены, мы приступаем к их обобщению и построению теории. Теория рассматривается как обобщение фактов и поэтому считается достоверной. Правда, еще Д. Юм заметил, что общее утверждение нельзя вывести из фактов, и поэтому всякое индуктивное обобщение недостоверно. Так возникла проблема оправдания индуктивного вывода: на каком основании мы от единичных фактов переходим к общим заключениям? Осознание неразрешимости этой проблемы привели Поппера к отрицанию индуктивного метода познания вообще: «Индукция, – утверждает он, – т. е. вывод, опирающийся на множество наблюдений, является мифом. Он не является ни психологическим фактом, ни фактом обыденной жизни, ни фактом научной практики».

Каков же метод науки, если это не индуктивный метод? Познающий субъект противостоит миру не как tabula rasa, на которой природа рисует свой портрет. В самом познании окружающего мира человек всегда опирается на определенные верования, ожидания, теоретические предпосылки. Процесс познания начинается не с наблюдений, а с выдвижения догадок, предположений, объясняющих мир. Свои догадки мы соотносим с результатами наблюдений и отбрасываем их после того, как они не оправдываются, заменяя новыми догадками. Пробы и ошибки – вот из чего складывается метод науки. Для познания мира, утверждает Поппер, нет более рациональной процедуры, чем метод проб и ошибок, предположений и опровержений: смелое выдвижение теорий, попытки наилучшим образом доказать ошибочность этих теорий и временное их признание, если критика оказывается безуспешной. Метод проб и ошибок характерен не только для научного, но и для всякого познания вообще.



По мнению Поппера, единственной логикой, способной стать фундаментом методологии науки, является дедук­тивная логика. Однако последняя, в свою очередь, не может слу­жить основой эмпиризма, интересы которого продолжает защищать К. Поппер. Единственную возможность в рамках дедуктивной логи­ки выстроить связь между единичными утверждениями и общими по­ложениями науки дает известное правило modus tollens, которое гласит: ложность эмпирического следствия из теории с необходимостью ведет к ложности основания, т. е. самой теории. Однако с помощью этого правила нельзя подтвердить теорию, до­казать ее истинность, можно только опровергнуть, доказать ложность. Так с логической необходимостью рождается в концеп­ции Поппера установка на опровержение.

«Логическая теория, которая будет развита далее, прямо и непосредственно выступает против всех попыток действовать, ис­ходя из идеи индуктивной логики, – пишет К. Поппер. – Она могла бы быть определена как теория дедуктивного метода проверки, или как воззрение, согласно которому гипотезу можно проверить только эмпирически и только после того, как она была выдвину­та» (Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983, с. 50). (Дальше при ссылке на эту книгу в данном разделе будет указы­ваться только страница.)

Установка на опровержение определила всю структуру концеп­ции Поппера и его дальнейшие выводы. Прямым ее следствием является решение проблемы демаркации науки и метафизики. Как мы помним, логический позитивизм решал проблему демаркации пос­редством выдвижения принципа верификации (или опытной, экс­периментальной подтверждаемости) всех синтетических высказы­ваний. Однако как бы велико ни было число верификаций, иссле­дователь не может с абсолютной уверенностью говорить об ис­тинности теории, поскольку никогда нет гарантии, что следу­ющий опыт тоже будет подтверждающим. Поэтому, по мнению Поп­пера, принцип верифицируемости должен быть заменен принципом фальсифицируемости. Фальсифицируемость универсальных выска­зываний определяется как их способность формулироваться в виде утверждений о несуществовании. «Не верифицируемость, а фальсифицируемость системы следует рассматривать в качестве критерия демаркации. Это означает, что мы не должны требовать возможности выделить некоторую научную систему раз и навсег­да в положительном смысле, но обязаны потребовать, чтобы она имела такую логическую форму, которая позволяла бы посредст­вом эмпирических проверок выделить ее в отрицательном смыс­ле: эмпирическая система должна допускать опровержение путем опыта» (с. 63).

Попытаемся понять смысл двух важнейших понятий попперовской концепции – «фальсифицируемость» и «фальсификация».

Подобно логическим позитивистам, Поппер противопоставляет теорию эмпирическим предложениям. К числу последних он относит единичные предложения, описывающие факты, например «Здесь стоит стол», «10 декабря в Москве шел снег» и т. п. Совокупность всех возможных эмпирических или, как предпочитает говорить Поппер, «базисных» предложений образует некоторую эмпирическую основу науки. В эту основу входят и несовместимые между собой базисные предложения, поэтому ее не следует отождествлять с языком истинных протокольных предложений логических позитивистов. Научная теория, считает Поппер, всегда может быть выражена в виде совокупности общих утверждений типа «Все тигры полосаты», «Все рыбы дышат жабрами» и т. п. Утверждения такого рода можно выразить в эквивалентной форме: «Неверно, что существует неполосатый тигр». Поэтому всякую теорию можно рассматривать как запрещающую существование некоторых фактов или как говорящую о ложности базисных предложений. Например, наша теория утверждает ложность базисных предложений типа «Там-то и там имеется неполосатый тигр». Вот эти базисные предложения, запрещаемые теорией, Поппер называет потенциальными фальсификаторами теории. «Фальсификаторами» – потому, что если запрещаемый теорией факт имеет место и описывающее его базисное предложение истинно, то теория считается опровергнутой. «Потенциальными» – потому, что эти предложения могут фальсифицировать теорию, но лишь в том случае, когда будет установлена их истинность. Отсюда понятие фальсифицируемости определяется следующим образом: «Теория фальсифицируема, если класс ее потенциальных фальсификаторов не пуст».

Фальсифицированная теория должна быть отброшена. Поппер решительно настаивает на этом. Такая теория обнаружила свою ложность, поэтому мы не можем сохранять ее в своем знании. Всякие попытки в этом направлении могут привести лишь к задержке в развитии познания, к догматизму в науке и к потере ею своего эмпирического содержания.

Поппер отвергает индукцию и верифицируемость в качестве критерия демаркации. Их защитники видят характерную черту науки в обоснованности и достоверности, а особенность ненауки, скажем метафизики, – в недостоверности и ненадежности. Однако полная обоснованность и достоверность в науке недостижимы, а возможность частичного подтверждения не помогает отличить науку от ненауки: например, учение астрологов о влиянии звезд на судьбы людей подтверждается громадным эмпирическим материалом. Подтвердить можно все что угодно – это еще не свидетельствует о научности. То, что некоторое утверждение или система утверждений говорят о физическом мире, проявляется не в подтверждаемости их опытом, а в том, что опыт может их опровергнуть. Если система опровергается с помощью опыта, значит, она приходит в столкновение с реальным положением дел, но это как раз и свидетельствует о том, что она что-то говорит о мире. Исходя из этих соображений, Поппер в качестве критерия демаркации и принимает фальсифицируемость: «Для эмпирической научной системы должна существовать возможность быть опровергнутой опытом».

Непосредственно связано с теорией демаркации и решение проблемы научного метода. Методологические правила рассмат­риваются К. Поппером как конвенции. «Аналогично тому как шах­маты могут быть определены при помощи свойственных им правил, эмпирическая наука может быть определена при помощи ее мето­дологических правил» (с. 79). При установлении методологиче­ских правил необходимо выделить одно высшее правило, которое служит системообразующим для всех остальных. В теории Поппе­ра таким правилом является принцип, «согласно которому другие правила следует конструировать так, чтобы они не защищали от фальсификации ни одно из научных высказываний» (с. 79).

Все правила конструируются с целью обеспечения критерия демаркации. В целом, теорию метода можно представить в виде следующей структуры: 1) выдвижение гипотезы; 2) оценка степе­ни фальсифицируемости гипотезы; 3) выбор предпочтительной гипотезы, т. е. такой, которая имеет большее число потенциаль­ных фальсификаторов (говоря другими словами, предпочтительнее те гипотезы, которые рискованнее); 4) выведение эмпирически проверяемых следствий и проведение экспериментов; 5) отбор следствий, имеющих принципиально новый характер; 6) отбрасывание гипотезы в случае ее фальсификации (если же теория не фальсифицируется, она временно поддерживается); 7) принятие конвенционального или волевого решения о прекра­щении проверок и объявление определенных фактов и теорий ус­ловно принятыми.

Реализацией установки на опровержение является и теория роста научного знания. Отметим, что само обращение к вопросам развития, роста знания является «запретным» для позитивизма. В концепции Поппера вопросы роста знания появились в резуль­тате развития ее внутренней логики, как следствие попытки ре­шить проблему обоснования с помощью дедуктивной логики. Действительно, если эмпирический характер знания может быть сох­ранен только при условии постоянного критического отношения к нему, т. е. при условии постоянных попыток фальсификации, то успех этих попыток будет вести к элиминации предыдущих теорий и выдвижению новых гипотез, т. е. к постоянному изменению, раз­витию знания. Таким образом, начиная с разрешения трудностей проблемы обоснования, Поппер приходит к необходимости отказа­ться от самой установки на обоснование как единственно возмож­ной. Он приходит к парадоксальному, с точки зрения позитивиз­ма, выводу: обоснованное научное знание – это знание, которое прогрессирует, т. е. способно к росту.

Однако «теория роста знания» – это не логика открытия в традиционном, бэконовском, смысле слова. Поппер не затрагивает вопросов логики творчества, он исследует логику принятия и смены теорий.

Теория роста научного знания приводит Поппера к ряду фи­лософских, гносеологических выводов. Во-первых, это вывод о принципиальной гипотетичности научного знания и его фаллибилизме, т. е. подверженности опровержению. Поппер соглашается с тем, что ученые стремятся получить истинное описание мира и дать истинные объяснения наблюдаемым фактам. Однако, по его мнению, эта цель актуально не достижима. Научные теории представляют собой лишь догадки о мире, необоснованные предположения, в истинности которых мы никогда не можем быть уверены: «С развиваемой здесь точки зрения все законы и все теории остаются существенно временными, предпочтительными или гипотетическими даже в том случае, когда мы чувствуем себя неспособными сомневаться в них». Эти предположения невозможно верифицировать, их можно лишь подвергнуть проверкам, которые рано или поздно выявят ложность этих предположений.

Во-вторых, это свое­образное решение вопроса об истинности наших знаний. Истина как точное соответствие суждений фактам, по мнению Поппера, принципиально недостижима. При этом Поппер верит в объективное существование физического мира и признает, что человеческое познание стремится к истинному описанию этого мира. Он даже готов согласиться с тем, что человек может получить истинное знание о мире. Однако Поппер отвергает существование критерия истины – критерия, который позволял бы нам выделять истину из всей совокупности наших убеждений. Даже если бы мы в своем научном поиске случайно натолкнулись на истину, мы не смогли бы с уверенностью знать, что это – истина. Ни непротиворечивость, ни подтверждаемость эмпирическими данными не могут служить критерием истины. Любую фантазию можно представить в непротиворечивом виде, а ложные убеждения часто находят подтверждение. В попытках понять мир люди выдвигают гипотезы, создают теории и формулируют законы, но они никогда не могут с уверенностью сказать, что именно из созданного ими истинно. Единственное, на что мы способны, – это обнаружить ложь в наших воззрениях и отбросить ее. Постоянно выявляя и отбрасывая ложь, мы тем самым можем приблизиться к истине. Это оправдывает наше стремление к познанию и ограничивает скептицизм. Можно сказать, что научное познание и философия науки опираются на две фундаментальные идеи: идею о том, что наука способна дать и дает нам истину, и идею о том, что наука освобождает нас от заблуждений и предрассудков. Поппер отбросил первую из них. Однако вторая идея все-таки обеспечивала прочную гносеологическую основу его методологической концепции.

Истина, по Попперу, выступает как регулятивная идея в научном познании. Мы стремился к достижению истины, но никогда ее не достигаем. Даже получив истинное знание, мы ни­когда не можем отделить его от заблуждения. Однако мы способ­ны измерять степень приближения к истине. Для этого вводится специальное понятие правдоподобия: «...теория Т1 менее прав­доподобна, чем теория Т2, если и только если: а) их истинные и ложные содержания (или их меры) сравнимы и если b) истин­ное содержание, но не ложное содержание T1 является меньшим, чем истинное содержание Т2, а ее ложное содержание является бόльшим. Короче, мы говорим, что Т2 ближе к истине и больше похожа на истину, чем T1, если и только если из нее следует больше истинных утверждений, но не больше ложных, или, по крайней мере, при равном количестве истинных утверждений, но при меньшем ложных».

Когда Поппер говорит о смене научных теорий, о росте их истинного содержания, о возрастании степени правдоподобия, то может сложиться впечатление, что он видит прогресс в последовательности сменяющих друг друга теорий Т1 => Т2 => Т3. Однако это впечатление обманчиво, так как переход от Т1 к Т2 не выражает накопления или углубления научного знания о мире: наиболее весомый вклад в рост научного знания, который может сделать теория, состоит из новых проблем, порождаемых ею. Наука, согласно Попперу, начинает не с наблюдений и даже не с теорий, а с проблем. Для решения проблем мы строим теории, крушение которых порождает новые проблемы и так далее. Поэтому процесс развития научных теорий, согласно Попперу, имеет собственную логи­ку развития. Схема развития имеет вид: Р1 – ТТ – ЕЕ – Р2.

Поясняя эту схему, Поппер пишет: «Мы начинаем с некоторой проблемы P1, переходим к предположительному, пробному реше­нию или предположительной, пробной теории ТТ, которая может быть (частично или в целом) ошибочной; в любом случае она должна быть подвергнута процессу устранения ошибки ЕЕ, кото­рый может состоять из критического обсуждения или эксперимен­тальных проверок; во всяком случае, новые проблемы Р2 возни­кают из нашей собственной творческой деятельности, но они не являются преднамеренно созданными нами, они возникают авто­номно из области новых отношений, появлению которых мы не в состоянии помешать никакими действиями, как бы активно ни стремились сделать это» (с. 455).

Наличие в схеме пункта ЕЕ (элиминации ошибок) позволя­ет Попперу уподобить процесс развития науки эволюционному раз­витию биологических видов. Пробные решения представляют собой мутации, а данные опыта аналогичны факторам естественного отбора, которые элиминируют неудачные теории.

Развивая «биологическую» аналогию, К. Поппер пишет: «Проб­ные решения, которые животные и растения включают в свою ана­томию и свое поведение, являются биологическими аналогиями теорий и наоборот: теория соответствует эндосоматическим ор­ганам и их способу функционирования (как соответствуют им и многие экзосоматические продукты, такие как медовые соты, и особен­но экзосоматические инструменты, такие как паутина пауков). Так же как и теории, органы и их функции являются временными приспособлениями к миру, в котором мы живем» (с. 486). Интел­лектуальная эволюция является продолжением эволюции биологи­ческой. Поппер прямо заявляет, что от амебы до Эйнштейна за­кономерности роста знания остались теми же самыми: происходит выдвижение пробных вариантов и элиминация ошибочных решений. Различие между амебой и Эйнштейном лишь в том, что Эйнштейн сознательно ищет элиминации ошибок, он критичен по отношению к своим теориям.

Эволюционная теория роста знания специфически решает воп­рос о преемственности теорий. Согласно Попперу, теории должны быть связаны эмпирически. Суть постулата эмпирической преемс­твенности заключается в требовании, чтобы каждая последующая теория была способна объяснить эмпирический успех предыдущей теории, т. е. она должна успешно объяснять все те эмпирические факты, которые в свое время объясняла старая теория. Кроме то­го, от новой теории требуется объяснение фактов, не укладыва­ющихся в объяснительную схему старой теории, и предсказание принципиально новых фактов.

Таким образом, теоретический рост знания полностью опреде­ляется его эмпирическим ростом.

Поппер внес большой вклад в философию науки. Прежде всего, он намного раздвинул ее границы. Логические позитивисты сводили методологию к анализу структуры знания и к его эмпирическому оправданию. Поппер основной проблемой философии науки сделал проблему развития знания – анализ выдвижения, формирования, проверки и смены научных теорий. Переход от анализа структуры к анализу развития знания существенно изменил и обогатил проблематику философии науки. Еще более важно то, что методологический анализ развития знания потребовал обращения к реальным примерам развития науки. Именно с методологической концепции Поппера философия науки начинает свой поворот от логики к истории науки. Сам Поппер, особенно в начальный период своего творчества, еще в значительной мере ориентировался на логику, но его ученики и последователи уже широко используют историю науки в своих методологических исследованиях. Обращение к реальной истории быстро показало существенные недостатки методологии Поппера, однако развитие философии науки после крушения логического позитивизма в значительной степени было связано с критикой и разработкой его идей.

þ Концепция научных революций Т. Куна

В работах К. Поппера по логике науки уже был сделан шаг к истории науки, начата новая традиция анализа научного зна­ния. Поппер стремился максимально приблизить логические поня­тия к изображению исторических процессов науки. Томас Кун, в противовес этому, выдвинул тезис о том, что объяснение научного развития вообще невозможно обеспечить с помощью рационально-логических понятий. Кун обратился к анализу социокультур­ных и психологических факторов в деятельности исследовательс­ких коллективов и отдельных ученых.

Кун – профессиональный историк науки. Первоначально он специализировался по теоретической физике, но прослушанный в конце университетского обучения курс по истории науки неожи­данным образом изменил все его планы. Как он отмечает в пре­дисловии к своей книге (Кун Т. Структура научных революций. М., 1977), знакомство со старыми научными теориями и старомодной научной практикой в корне подорвало все выработанные представления о природе науки и причинах ее успехов. Он занялся историей науки, а через нее пришел к философии науки и сфор­мулировал концепцию развития науки в своей книге «Структура научных революций», вокруг которой вот уже 20 лет не утихают острейшие дискуссии. Поппер увидел в Куне одного из самых сильных своих противников, а его возражения признал наиболее трудными и интересными.

Поппер пренебрег наличием в работе ученого некоторых «догматических» элементов, позволяющих ему верить в успех своего исследовательского предприятия и не спорить с коллегами, а решать конкретные задачи по изучению природы. Если Поппер убеждает в приоритете критицизма в науке, то Кун подчеркивает «функцию догмы в научном исследовании» (таково название одно­го из самых первых его докладов, прочитанного в 1961 г.). Если для Поппера смелые опровержения и жесткая конкуренция тео­рий обеспечивают прогресс в науке, то для Куна начало прогресса – в переходе от дискуссий и конкуренции теорий к единой для группы специалистов точке зрения. Эту единую точку зрения разделяемую «научным сообществом», Кун называет парадигмой.

Кун отмечает, что в состав общепринятых представлений (парадигм) обычно входят: 1) символические обобщения – те выражения, которые ис­пользуются членами научной группы без сомнений и разногласий, которые имеют, например, такой вид F=ma или выражаются словами (на­пример, «действие равно противодействию»); 2) метафизические картины, или модели типа «теплота представляет собой кине­тическую энергию частей, составляющих тело» или «все воспри­нимаемые нами явления существуют благодаря взаимодействию в пустоте качественно однородных атомов» и т. п. (эти модели сна­бжают научное сообщество предпочтительными и допустимыми ана­логиями и метафорами), 3) ценности, например ценности, касающие­ся предсказаний: количественные предсказания пред­почтительнее качественных; в любом случае следует постоянно заботиться в пределах данной области науки о соблюдении допустимого предела ошибки и т. п. Ученым часто прихо­дится выбирать, что предпочесть в теории: точность или после­довательность, «эстетичность» или «логичность» и т. д. Такой выбор очень сильно зависит от конкретных особенностей истори­ческой эпохи или биографии каждого члена сообщества (Кун Т. Структура научных революций. М., 1977, с. 236-243. Дальше при ссылках на эту работу в данном разделе будет указываться только страница).

Кун считает, что исследование природы в рамках парадигмы – это «нормальная наука»: «В данном очерке термин “нормальная наука” означает исследование, прочно опирающееся на одно или несколько прошлых научных достижений – достижений, которые в течение некоторого времени признаются сообществом как основа его дальнейшей практической деятельности. В наши дни такие достижения излагаются... учебниками – элементарными или по­вышенного типа. ...До того, как подобные учебники стали об­щераспространенными, что произошло в начале XIX столетия (а для вновь формирующихся наук даже позднее), аналогичную функ­цию выполняли знаменитые классические труды ученых: “Физика” Аристотеля, “Альмагест” Птолемея, “Начала” и “Оптика” Ньютона, “Электричество” Франклина, “Химия” Лавуазье, “Геология” Лайе-ля и многие другие. Долгое время они неявно определяли право­мерность проблем и методов исследования каждой области науки для последующих поколений ученых» (с. 28). Парадигма, таким, образом, принимается научным сообществом как основа для даль­нейшей работы. Кроме того, она достаточно открыта, чтобы новые поколения ученых могли в ее рамках найти для себя нерешенные проблемы, т. е. парадигма открывает простор для исследований. «Ученые, научная деятельность которых строится на основе оди­наковых парадигм, опираются на одни и те же правила и стандар­ты научной практики. Эта общность установок и видимая согласо­ванность, которую они обеспечивают, представляют собой предпо­сылки для нормальной науки, то есть для генезиса и преемствен­ности в традиции того или иного направления исследования» (с. 29).

Именно «нормальная наука» не представлена в концепции Поп­пера. Тем не менее, признание учеными некоторых «догм», тра­диций, стандартов работы позволяет им эффективно познавать природу. Кун называет работу в рамках парадигмы будничной и полагает, что многие люди, не принадлежащие к числу исследова­телей в русле зрелой науки, не осознают, что «именно наведе­нием порядка занято большинство ученых в ходе их научной дея­тельности» (с. 45).

Обсуждая вопрос о том, что представляет собой нормальное, или основанное на парадигме, исследование, Кун начинает изложе­ний со стадии накопления фактов. Он описывает три класса экс­периментов и наблюдений. Во-первых, имеется класс фактов, которые особенно показательны для вскрытия сути вещей. Иссле­дование состоит в уточнении фактов и в их распознании во все более широком кругу ситуаций. Например, в астрономии эти уто­чнения заключались в определении положения звезд и планет; в физике – в вычислении удельных весов и сжимаемостей материа­лов, длин волн и спектральных интенсивностей, электропроводностей и контактных потенциалов и т. п. Попытки увеличить точ­ность и расширить круг известных фактов, подобных тем, которые были названы, занимают значительную часть литературы, посвя­щенной экспериментам и наблюдениям в науке. «От Тихо Браге до Э. О. Лоренца некоторые ученые завоевали себе репутацию великих не за новизну своих открытий, а за точность, надежность и ши­роту методов, разработанных ими для уточнения ранее известных категорий фактов» (с. 48).

Второй класс – факты, которые не представляют большого ин­тереса сами по себе, но могут непосредственно сопоставляться с предсказаниями парадигмальной теории. Научная теория, особенно если она имеет преимущественно математическую форму, непосредственно может быть соотнесена с действительностью лишь в некоторых немногих областях. Поиски областей, где можно продемонстрировать полное соответствие, требуют посто­янного совершенствования мастерства и возбуждают фантазию исследователя. «Специальные телескопы для демонстрации пред­сказания Коперником годичного параллакса, машина Атвуда, изо­бретенная почти столетие спустя после выхода в свет «Начал» Ньютона и дающая впервые ясную демонстрацию второго закона Ньютона; прибор Фуко для доказательства того, что скорость света в воздухе больше, чем в воде... – все эти примеры спе­циальной аппаратуры и множество других подобных им иллюстри­руют огромные усилия и изобретательность, направленные на то, чтобы ставить теорию и природу во все более тесное соответст­вие друг с другом» (с. 48-49). Этот тип экспериментальной ра­боты зависит от парадигмы даже более явно, чем первый. Суще­ствование парадигмы заведомо предполагает, что проблема раз­решима. Часто парадигмальная теория прямо подразумевается в создании аппаратуры, позволяющей решить проблему. Например, без «Начал» Ньютона измерения, которые позволяет произвести машина Атвуда, не значили бы ровно ничего.

Третий класс экспериментов и наблюдений представляет эм­пирическую работу, которая предпринимается для разработки парадигмальной теории. В математизированных науках ряд экспе­риментов, целью которых является разработка парадигмы, нап­равлен на определение физических констант, например грави­тационной постоянной, числа Авогадро, коэффициента Джоуля, заряда электрона и т. д. Ни одна из этих попыток не принесла бы плодов без парадигмальной теории, которая поставила бы про­блему и гарантировала бы существование определенного решения. Разработка парадигмы происходит и при открытии количествен­ных законов. Таковы законы Бойля, Кулона, Джоуля.

Описывая теоретическую работу в рамках нормальной науки, Кун называет в качестве примеров разработку теоретических методов для истолкования движения более чем двух одновременно притягивающихся тел и исследование стабильности орбит при возмущениях, приложение ньютоновской механики для решения задач гидродинамики и колебания струны, перестройку механики в работах Гамильтона, Якоби, Герца.

Кун показывает, что решение конкретных задач по изучению природы при наличии парадигмы напоминает составление пазлов, мозаик-головоломок, которые нужно сложить из отдельных кусочков, чтобы получилась заранее заданная картинка: есть образец решения (парадигма), есть правила решения, известно, что задача разрешима. На долю ученого выпада­ет попробовать свою личную изобретательность при заданных условиях. Секрет успехов науки во многом лежит в такой самоор­ганизации научного сообщества. Кун отмечает, что нет ни од­ного другого профессионального сообщества, которое бы было так хорошо изолировано от запросов непрофессионалов и повсе­дневной жизни, как научное сообщество. Работа ученого обра­щена прежде всего к его коллегам, в то время как поэт или теолог обращается к непрофессиональной аудитории и очень зави­сит от ее оценок. «Именно потому, что он работает только для аудитории коллег, аудитории, которая разделяет его собст­венные оценки и убеждения, ученый может принимать без дока­зательства единую систему стандартов» (с. 215). Кун подчерки­вает, что изоляция научного сообщества от общества в целом позволяет каждому ученому концентрировать свое внимание на проблемах, относительно которых он имеет все основания ве­рить, что способен их решить. Ученый не нуждается в выборе проблем, последние сами требуют своего решения.

С понятием парадигм тесно связано понятие научного сообщества, в некотором смысле эти понятия синонимичны. В самом деле, что такое парадигма? Это некоторый взгляд на мир, принимаемый научным сообществом. А что такое научное сообщество? Это группа людей, объединенных верой в одну парадигму. Стать членом научного сообщества можно только приняв и усвоив его парадигму. Если вы не разделяете веры в парадигму, вы остаетесь за пределами научного сообщества. Поэтому, например, современные экстрасенсы, астрологи, исследователи летающих тарелок и полтергейстов не считаются учеными, не входят в научное сообщество, ибо все они либо отвергают некоторые фундаментальные принципы современной науки, либо выдвигают идеи, не признаваемые современной наукой.

Мы описали, как Кун понимает работу в рамках нормальной науки. Но это только один период научного процесса, другой – ломка устоявшихся парадигм, кризис и формирование новой пара­дигмы. На одном из этапов развития нормальной науки непремен­но происходит несовпадение наблюдений с предсказаниями, воз­никает аномалия. И когда таких аномалий накапливается доста­точное количество, нормальное течение науки прекращается, наступает состояние кризиса, которое обычно приводит к соз­данию новой теории. На примерах систем Птолемея и Коперника, кислородной теории горения и теории относительности Кун по­казывает, каким образом прежняя теория перестает адекватно объяснять накопившиеся факты, как подготавливается новая те­ория и происходит замена парадигмы, т. е. научная революция. Он проводит аналогию с социальной революцией и подчеркивает, что формирование новой парадигмы – это «экстраординарное ис­следование», период дискуссий, формирования новых принципов мышления, картин мира и т. п. «Увеличение конкурирующих вари­антов, готовность опробовать что-либо еще, выражение явного недовольства, обращение за помощью к философии и обсуждение фундаментальных положений – все это симптомы перехода от нор­мального исследования к экстраординарному» (с. 127).

Период кризиса заканчивается, когда одна из предложенных гипотез доказывает свою способность справиться с существующими проблемами, объяснить непонятные факты и благодаря этому привлекает на свою сторону большую часть ученых, научное сообщество восстанавливает свое единство. Вот эту смену парадигм Кун и называет научной революцией.

Кун считает, что выбор теории на роль новой парадигмы – это не логическая проблема: «Ни с помощью логики, ни с помо­щью теории вероятности невозможно переубедить тех, кто отка­зывается войти в круг. Логические посылки и ценности, общие для двух лагерей при спорах о парадигмах, недостаточно широ­ки для этого. Как в политических революциях, так и в выборе парадигмы нет инстанции более высокой, чем согласие соответ­ствующего сообщества» (с. 131). На роль парадигмы научное со­общество выбирает ту теорию, которая, как представляется, обеспечит «нормальное» функционирование науки. Смена осново­полагающих теорий выглядит для ученого как вступление в новый мир, в котором находятся совсем иные объекты, понятийные системы, обнаруживаются иные проблемы и задачи: «Парадигмы вообще не могут быть исправлены в рамках нормальной науки. Вместо этого... нормальная наука в конце концов приводит только к осознанию аномалий и к кризисам. А последние разре­шаются не в результате размышления и интерпретации, а благо­даря в какой-то степени неожиданному и неструктурному собы­тию, подобно переключению гештальта. После этого события уче­ные часто говорят о “пелене, спавшей с глаз”, или об “озаре­нии”, которое освещает ранее запутанную головоломку, тем са­мым приспосабливая ее компоненты к тому, чтобы увидеть их в новом ракурсе, впервые позволяющем достигнуть ее решения» (с. 165).

Ученые, принявшие новую парадигму, начинают видеть мир по-новому. Переход от одной парадигмы к другой Кун сравнивает с переключением гештальта: например, если раньше на рисунке видели вазу, нужно усилие, чтобы на том же рисунке увидеть два человеческих профиля. Но как только это переключение образа произошло, сторонники новой парадигмы уже не способны совершить обратное переключение и перестают понимать тех своих коллег, которые все еще говорят о вазе. Сторонники разных парадигм говорят на разных языках и живут в разных мирах, они теряют возможность общаться друг с другом.

Что же заставляет ученого покинуть старый, обжитой мир и устремиться по новой, незнакомой и полной неизвестности дороге? Надежда на то, что она окажется удобнее старой, заезженной колеи, а также религиозные, философские, эстетические и тому подобные соображения, но не логико-методологические аргументы. Конкуренция между парадигмами не является видом борьбы, которая может быть разрешена с помощью доводов. Таким образом, научная резолюция как смена пара­дигм не подлежит рационально-логическому объяснению, потому что суть дела в профессиональном самочувствии научного сооб­щества: либо сообщество обладает средствами решения «пазлов-голово­ломок», либо этих средств нет – и тогда сообщество их созда­ет.

Существенным в концепции Куна является тезис о несоизме­римости парадигм. Он считает ошибочным утверждение о том, что новая парадигма включает в себя старую как частный случай. В качестве примера он указывает на то, что масса в формулах Эйн­штейна и Ньютона означает разные понятия. Суть дела не в воз­можности свести одну формулу к другой, а в изменении взглядов на пространство и время: идеи Эйнштейна не только не включают в себя представления Ньютона, но и отрицают их. При изменении парадигмы меняется весь мир ученого, ибо не существует объек­тивного языка научного наблюдения. Восприятие ученого всегда будет подвержено влиянию парадигмы.

Итак, развитие науки у Куна выглядит следующим образом: нормальная наука, развивающаяся в рамках общепризнанной парадигмы; рост числа аномалий, приводящий в конечном итоге к кризису; за этим следует научная революция, означающая смену парадигм. Накопление знания, совершенствование методов и инструментов, расширение сферы практических приложений, т. е. все то, что можно назвать прогрессом, совершается только в период нормальной науки. Однако научная революция приводит к отбрасыванию всего того, что было получено на предыдущем этапе, работа науки начинается как бы заново, на пустом месте. Таким образом, в целом развитие науки получается дискретным: периоды прогресса и накопления знания разделяются революционными провалами, разрывами ткани науки.

Кун спорил со следующими утверждениями Поппера. Кун считает, что Поппер не прав в том, что характеризовал всю научную деятельность в выражениях, ко­торые применимы только к ее редким революционным периодам. «Суровость проверочных испытательных критериев, о которой пи­шет Поппер, – одна сторона монеты, другая сторона – традиция “нормальной” науки, решение задач-головоломок. Проверке, или испытанию, подвергается не основополагающая теория, а до­гадка ученого, его изобретательность. Неуспех догадки – это личный неуспех, а не крушение теории; это неудача ученого, а не его парадигмы» (Кузнецова Н. И. Наука в ее истории. М., 1982, с. 56).

«Вторая черта попперовской концепции, которая вызывает принципиальное возражение Куна, – это ее отношение к “элимина­ции ошибок”, которая якобы происходит при смене теорий. “Ошиб­ками” для Поппера являлись астрономия Птолемея, флогистонная теория, динамика Ньютона. Этого Кун никак признать не может: никакой “ошибки” при построении этих теорий допущено не было, и непонятно, как вообще можно характеризовать подобным словом устаревшую научную теорию.

Третье возражение Попперу – это сомнение в том, что, обна­ружив опровержение своей теории, ученый должен решительно от­казаться от нее. Самое элементарное рассуждение показывает, что ученый имеет столкновение теории не с самим по себе экс­периментом или наблюдением, а с суждением о нём. В каком же случае можно быть уверенным, что отверг теорию именно экспери­мент, а не суждение о нем? Попперовская логика не дает ответа на этот вопрос. История науки показывает, что расхождение с наблюдением никак не дает оснований для отказа от теории. Если бы было так, человечество не имело бы ни теории Коперника, ни теории Ньютона, ибо их первые предсказания не выдерживали никакой серьезной проверки экспериментом и наблюдением» (там же, с. 56-57).

В конечном счете, решающее противопоставление концепций Поппера и Куна состоит в ответе на вопрос, каким образом мож­но подойти к раскрытию природы науки и ее прогресса. Поппер считал, что это можно сделать, обращаясь к логическим прави­лам развития знания, а не к психологическим стимулам деятель­ности ученых. Наука Поппера – безлична, а Кун стремится внес­ти туда «человеческий элемент». В логическую проблематику ана­лиза научного развития Кун вносит совершенно новые мотивы – социологические и психологические. Научная революция – это изменение взгляда на мир, считает Кун.

Книга Куна породила множество дискуссий. Так, острой критике подверглись понятия нормальной науки и революционных ситуаций. В критике куновского понятия нормальной науки выделяются три направления: 1) полное от­рицание самого существования нормальной науки (Дж.Уоткикс); 2) признание того, что нормальная наука существует, но пред­ставляет опасность для самого существования науки (Поппер); 3) нормальное исследование существует, но оно не является ос­новным для науки в целом, хотя и не представляет страшного зла, каким его считает Поппер (С. Тулмин). Поппер, соглашаясь с тем, что нормальная наука существует, и считая, что она должна приниматься во внимание историками науки, отмечает, что «нормальный» ученый вызывает у него чувство жалости: его пло­хо обучали, он не привык к критическому мышлению, из него сде­лали догматика, он жертва доктринерства. Поппер полагает, что, хотя ученый и работает обычно в рамках какой-то теории, при желании он может в любой момент выйти за эти рамки. Правда, при этом он окажется в других рамках, но эти другие рамки бу­дут лучше и просторнее.

П. Фейерабенд писал: «Кун прав постольку, поскольку он за­метил нормальный, или консервативный, или антигуманитарный элемент. Это подлинное открытие. Он не прав, поскольку он неправильно представил отношение этого элемента к более философским (то есть критическим) процедурам». По мнению Фейерабенда, нормальные элементы воплоща­ются в деятельности подавляющего большинства ученых. Но не они вносят в науку фундаментальные новшества. Фундаментально новое привносят те, кому удается сочетать нормальное исследо­вание с экстраординарным, обязательно содержащим в себе фило­софский компонент. Результатом является критика того, что прочно утвердилось в науке и может быть подвергнуто сомнению и опровержению только с помощью философской аргументации.

Много возражений вызвала и трактовка Куном научных рево­люций. Основное из них – Кун привлек только социально-психо­логические факторы для объяснения революций в науке, но не ло­гические, гносеологические.

Следует признать, что теория Куна – это весьма смелая и побуждающая к размышлениям концепция. Конечно, весьма трудно отказаться от мысли о том, что наука прогрессирует в своем историческом развитии, что знания ученых и человечества вообще об окружающем мире растут и углубляются. Но после работ Куна уже нельзя не замечать проблем, с которыми связана идея научного прогресса.


8261555715854982.html
8261597744093424.html

8261555715854982.html
8261597744093424.html

8261555715854982.html
8261597744093424.html
    PR.RU™